Ирвинг Стоун «Жажда жизни»

Я боялась начинать читать эту книгу. Боялась, что она окажется скучной, развеет в прах все мои представления о Ван Гоге, будет затянутой и трагичной. Ровно половина моих опасений сбылась – книга развеяла в прах мои представления о Ван Гоге и оказалась очень трагичной. И, знаете, я до сих пор счастлива и горда, что я ее прочитала, хоть и опустошена эмоционально чуть больше, чем полностью.

Я потрясена до глубины души тем, насколько резвые повороты совершала судьба Ван Гога и насколько мужественно и стойко он все это сносил. Все, за что брался Винсент Ван Гог, он делал с неистовой одержимостью: учился в гимназии – по 12 часов в сутки, проповедовал шахтерам – круглосуточно, сняв с себя последнюю рубашку, отдавая всего себя без остатка, начал рисовать – и опять с утра до ночи. Даже после начала болезни он писал, писал и писал. А с угасанием его жажды творить угасла и его жажда жить.

Но, вопреки моим представлениям, самоубийство Ван Гога не было блажью, следствием его болезни или общей истеричности натуры, присущей художникам. Нет, это был тщательно взвешенный и обдуманный шаг, жертва, принесенная брату Тео — единственному человеку в жизни Ван Гога, даже в самые его тяжелые времена не оставлявшего веры в его талант. Не мог же Винсент предусмотреть, что любовь брата окажется настолько сильна, что горе убьет Тео, и меньше, чем через полгода их могилы окажутся рядом…

То, как пишет Ирвинг Стоун, заслуживает отдельного внимания. Когда я читала описание трагедии на шахте, я плакала. Я, считавшая свою душу очерствевшей с возрастом и изъеденной цинизмом, горько рыдала, представляя себе, что чувствовали, узнав об обвале в шахте, несчастные измотанные женщины, в свои 26 лет уже превратившиеся в старух, и знающие, что им, их мужьям и их детям вряд ли суждено дожить хотя бы до сорока. И удивлялась, как достало сил этому мужественному человеку не разочароваться ни в людях, ни в боге, после того, как чистенькие и немного пафосные служители божьи выше саном, прибыли «уволить» Ван Гога из проповедников после всего, что он сделал для несчастных шахтеров и их семей.

Мы не вправе судить о боге по этому нашему миру. Мир этот – лишь неудачный набросок. Что вы делаете, когда видите в мастерской любимого художника неудавшийся набросок? Вы не пускаетесь в критику, а держите язык за зубами. Но вы вправе желать чего—нибудь получше.

Когда я читала о жизни Ван Гога в Париже, я испытывала душевный подъем и искренне радовалась за то, в какое окружение, в какой талантливый круг людей он попал.
Когда я читала о том, как Тео десять лет поддерживал Винсента, присылал ему деньги и пытался делать для брата все возможное, я жалела, что у меня нет и уже никогда не будет такого любящего брата

Тулуз—Лотрек, со свойственным ему едким юмором, сказал однажды:
– Как жаль, что Тео приходится Винсенту братом. Он был бы ему прекрасной женой!

И как жаль, что Ван Гогу так не везло с женщинами – единственной женщиной, которая была ему некоторое непродолжительное время женой, была проститутка, быстро забывшая все сделанное для нее добро и вернувшаяся к своему пагубному ремеслу. Хотя, с другой стороны, ни одна женщина не смогла бы долго прожить с человеком, настолько одержимым жаждой рисовать.

Винсент уже не жаждал успеха. Он работал потому, что не мог не работать, потому что работа спасала его от душевных страданий и занимала его ум. Он мог обходиться без жены, без своего гнезда, без детей; мог обходиться без любви, без дружбы, без бодрости и здоровья; мог работать без твердой надежды, без самых простых удобств, без пищи; мог обходиться даже без бога. Но он не мог обойтись без того, что было выше его самого, что было его жизнью – без творческого огня, без силы вдохновения.

Когда я читала о первых приступах болезни, глубокая печаль окружала меня липкой паутиной, я физически ощущала птиц, круживших в разуме великого художника, слышала голоса, которые сводили его с ума.

И, наконец, когда я читала об угасании таланта живописца, у меня опускались руки, и не хотелось даже шевелиться, настолько сильны были те впечатления, которые описывал Ирвинг Стоун, что они не просто читались, они были прожиты мной. И каждая строчка книги оставила в моей душе неизгладимый след и заставила под новым углом взглянуть на все картины великого художника.

Разумеется, он сумасшедший. Но что вы хотите? Все художники сумасшедшие. Это самое лучшее, что в них есть. Я это очень ценю. Порой мне самому хочется быть сумасшедшим.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *